Специалист в Сибири

 Что немецкий архитектор увидел в Новосибирске в 1932 году  27.07.2012, 14:51
подходящие темы
Специалист в Сибири
Иллюстрации Маши Баталиной

В 2010 году сибирское издательство «Свиньин и сыновья» выпустило книгу «Специалист в Сибири», в которой рассказывается о молодом немецком архитекторе Рудольфе Волтерсе, подписавшем контракт с берлинским представительством советского Наркомата железнодорожного транспорта на работу в СССР. Судьба забросила Волтерса в далёкий Новосибирск. О том, как выглядел город в начале 30-х годов прошлого столетия, и что именно впечталило немецкого товарища, можно узнать из фрагментов книги, которые Сиб.фм перепечатывает с разрешения издательства.

Прибытие в Москву


Оценки числа жертв голода в России в 1932–1933, значительно различаются и доходят до 8 миллионов человек

30 мая 1932 г. я выехал в Москву как специалист по проектированию вокзальных зданий.

Перед этим я совершенно случайно узнал, что берлинское представительство советского Наркомата транспорта уже давно и безрезультатно ищет архитектора такой специализации. На мой запрос русский представитель в Берлине тут же предложил десятилетний контракт с зарплатой 600 советских рублей в месяц. Времена высоких валютных окладов прошли, это я знал. По словам представителя, на 600 рублей в Россия я смогу жить так же хорошо, как в Германии на 400 рейхсмарок. Этого было мне достаточно. Тем не менее я сократил срок контракта, решив для начала отважиться только на один год. Меня привлекала не столько работа над большими проектами, сколько сама огромная, таинственная страна, о которой с такой страстью было написано много хорошего и плохого.

Отправление в Сибирь

Жутко обработанный целой армией клопов, уже рано утром я был на ногах.

Около 11 часов удалось поговорить с упомянутым «высоким» товарищем. В большой комнате за письменным столом сидел светловолосый молодой человек с голубыми глазами. Поверх белой русской рубашки на нем был темно-синий европейский пиджак. Перпендикулярно к его столу стоял длинный стол для заседаний. За ним сидел другой товарищ, несколько потерто одетый, и бурно разговаривал с первым. Я начал было изучать больщую цветную карту железнодорожных линий СССР, висевшую на стене, как блондин заговорил со мной на свободном немецком с мюнстерландским акцентом. Голландец, как я выяснил позднее. Я дал ему мой контракт. Он изучил его и принялся долго общаться с другим товарищем. Похоже, речь шла обо мне.

Я понял только постоянно повторяющееся слово «Сибирь». Казалось, что наконец наступила ясность.

— У нас есть два города, которые могут Вам подойти, Воронеж и Новосибирск. ... Постройте в Новосибирске красивый вокзал. <...>

К вечеру третьего дня я начинаю паковаться. Мы приближаемся к Новосибирску. Уже мерцает издали серебристая лента Оби. Вдали показываются фабричные трубы, пара высоких зданий. Поезд гремит, очень быстро пересекая широкий, грязно-жёлтый поток. Несколько лодок. На низком, плавно поднимающемся противоположном берегу железнодорожные пути и хаотическое море деревянных хижин. За ними, немного выше пара кирпичных зданий: «Сиб-Чикаго».

Поезд останавливается посередине переплетения частично занятых путей. Я выхожу и, обойдя два состава, обнаруживаю единственную пассажирскую платформу с маленьким вокзальным зданием. В поисках помощи, оглядываюсь вокруг и обращаюсь к человеку в красной фуражке. Он выглядит кем-то вроде дежурного по станции. Изучив «бумажки», он приводит меня в здание. На двери комнаты, в которую меня вводят, вижу буквы — «ГПУ». Трое чиновников в коричневой униформе сидят за барьером, пишут, говорят по телефону. В углу три оборванных человека. Один дрожит всем телом и хнычет, как маленький ребёнок. На стене напротив — цветные портреты Сталина и Ленина. Мне вежливо предлагают сесть и продолжают говорить по телефону. Я жду около часа, пока не появляется молодой человек в высоких сапогах, черной рубашке и фуражке. Он просматривает мои бумаги и кивает, чтобы я шёл за ним. Мы выходим из вокзального здания. На площади мы продираемся через толпы расположившихся лагерем людей. С мешками и багажом, чадами и домочадцами лежат здесь под открытым небом тысячи. Вид этой орды ужасен.


В 1931 году в Новосибирске начали строить театр оперы и балета

Мы перебираемся по глубокому песку через площадь и выходим на плохо замощённую улицу. Мой спутник сажает меня в приготовленную повозку, в которой едва хватает места для нас двоих. Лохматый конь везёт нас в город. На одном из поворотов кучер съезжает на сторону и останавливается. Вдали показывается облако пыли. Похоже, что чистят улицу. Облако медленно приближается. Я начинаю различать людей и лошадей. Вот они проходят мимо. Безрадостный вид. Около 200 человек, старые и молодые, мужчины и женщины, оборванные и грязные, тащатся, тяжело нагруженные, мимо нас. С боков, спереди и сзади, толпа тесно охвачена верховыми солдатами с винтовками со штыками. Впереди и позади колонны ещё по два верховых с пистолетами в руках, направленными вниз и вперёд. Похоже, целую деревню сняли с места и куда-то переправляют. Мой спутник улыбается в моё изумлённое лицо:

— Nitschewo.

Мы снова не можем понять друг друга.

Постепенно приближаемся к «сити». Показываются несколько новых каменных домов. Мы останавливаемся перед тоскливым серым зданием: «Центральная гостиница». Поздний вечер. Меня помещают в маленькую комнатку, где уже живёт один венгр. Он — инженер-строитель и работает в Управлении сибирских железных дорог, на том же предприятии, где должен работать и я. К глубокому разочарованию я узнаю, что новый вокзал уже строится, и, значит, проектирование излишне.

— Фундаменты будут, однако, взорваны, потому что готов второй проект. Но и этот проект должен быть изменён. Так что вам предстоит много работы, — такими словами успокоил меня мой новый коллега.

Сиб-Чикаго

В эту ночь меня не слишком мучили клопы. Экземпляры, которые я поймал, видимо, принадлежали к особой сибирской породе. Они были значительно меньше, чем в Москве.

На следующее утро я, к сожалению, не смог умыться. Водопровод не работал. Во всей гостинице не было воды для умывания. Состояние, в котором я нашёл уборную, современный ватерклозет, было ужасно и не поддавалось описанию. Естественно, никакой воды.

Я никогда раньше не видел столько грязи. С тоской вспомнил спальный вагон, которым сюда приехал. Стаканчик водки восстановил моё равновесие.

После скромного завтрака с чаем, который разделил со мной мой коллега, совершаю прогулку по городу. Это было шестое июня, нерабочий день, так же как каждый шестой. «Выходной», — говорят русские.


В 1929 году в СССР введена так называемая «непрерывка»: на смену семидневной неделе пришла рабочая пятидневка

В Новосибирске около 200 000 жителей, хотя, возможно, на сто тысяч больше или меньше. Никто не знает этого точно. Город сегодня — значительнейший транспортный узел Сибири. Транссибирская железная дорога здесь пересекает Обь. На юг ответвляются Турксиб — новая железная дорога на Туркестан — и небольшая линия на Алтай. Две линии, из которых одна уже готова, ведут в Кузбасс, самый большой угольный район Советского Союза. Все правительственные и промышленные управления сибирского края сосредоточены в Новосибирске.

Первое здание города, который раньше звался Новониколаевск, возникло во время строительства железнодорожного моста через Обь в 1895 году.

Моя гостиница находится на главной улице — Красном проспекте. Улица замощена булыжником, тротуары с обеих сторон сделаны из толстых досок. В центре бульвара — песчаная дорожка, зажатая между кривыми берёзами.

Неподалёку от гостиницы обрамляют проспект новые большие кирпичные дома — правительственное здание, банк и недостроенный гигантский театр, на сцене которого могла бы целиком уместиться шарлоттенбургская Опера. Застройка улицы то высокая, то низкая, всё ещё не готово.

Но есть в Красном проспекте, который прямо как стрела пересекает весь город, что-то грандиозное благодаря его неслыханной длине. С одной стороны улицу вдали ограничивает Обь, чей противоположный берег плавно и мягко поднимаясь, закрывает горизонт. С другой стороны конца вообще не видно. Прямая, как шнур, улица далеко уходит в плоскую сибирскую степь. Красный проспект замощён, но он закрыт для перевозки грузов.


В 1832-1835 гг. в Париже выполнены первые работы по мощению городских улиц и тротуаров асфальтом

По параллельной улице, то есть по обычной полностью заезженной грунтовой дороге, тянут маленькие лошадки тяжело гружёные телеги через город. Автомобилей в Новосибирске очень мало. Только несколько маленьких фордов и немецких грузовиков. Самый большой аттракцион — два паккарда, из которых один водит генерал сибирской армии, другой — партийный шеф. Кроме ещё двух или трёх замощённых улиц, в городе имеются только песчаные дороги, которые в основном идут параллельно Красному проспекту или пересекают его под прямым углом. Всюду одна и та же картина. Дороги глубоко врезаны в песчаную пустыню. Ямы и борозды делают их почти непроезжими. Вдоль деревянных тротуаров стоят маленькие тополи и берёзы. Деревянные дома, все одноэтажные, соединены между собой частыми заборами. Узкие дворы застроены сараями. Недалеко от Красного проспекта мне бросается в глаза чистый двухэтажный каменный дом. Невозможно поверить: зелёный палисадник с подметёнными дорожками. «Германский консулат» написано под имперским орлом.

Чем дальше от центра, тем хуже становятся дороги и дома. Дороги в конечном счете просто исчезают. Обзор становится шире. Ландшафт неожиданно оказывается холмистым. Я гляжу в боковую долину Оби, в которой извивается ручеёк, «Каменка». Вокруг море деревянных хижин и землянок — насколько хватает глаз. Дикая мешанина без улиц и дорог. Невероятно широко простирается вокруг город — гигантская убогая деревня. Население, которое я здесь вижу, — смесь из русских, татар, киргизов и евреев. Все очень бедно одеты. Обувь, как правило, — лапти.

Многие носят, несмотря на летнюю жару, степные халаты, короткие полушубки и меховые шапки с длинными болтающимися ушами. Я ношу нормальную европейскую одежду — на меня таращатся.

На главной улице есть несколько маленьких лавок. Перед входами стоят часовые, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Встречается много военных в хорошей униформе и начищенных сапогах. Колонны депортируемых, эскортируемые солдатами, — обычное зрелище на улице. То же самое, что было здесь и раньше. Только акценты изменились. Я вижу это по похоронным процессиям, которые каждый день под более или менее громкие звуки «тамтамов» тянутся по Красному проспекту.

Новосибирск лежит на Оби. Но добраться до реки трудно. Между городом и водой тянутся железнодорожные пути. Сам берег застроен диким образом. На другом берегу стоит свежепостроенный завод комбайнов, самое большое предприятие города. Выше по течению виден новый двухколейный железнодорожный мост, построенный для новой линии, ведущей в угледобывающие районы. Начиная с первого января по этому мосту будут проходить двадцать грузовых поездов в день. Западносибирский уголь должен через него доставляться в рудные районы Урала, руда с Урала, наоборот, в сибирский «рурский район». Оба района разделяют 2300 км.

В Новосибирске есть парк — «парк Сталина»: тощий берёзовый лесок, бывшее кладбище. Между деревьями желтеет степная трава. Пара невзрачных клумб. Открытая сцена, где провинциальные певцы исполняют свои арии, зацементированная танцплощадка для юных коммунистов, открытый кинозал, где в виде фильмов бесплатно демонстрируются успехи пятилетнего плана. Очередь стоит перед будкой, где продаётся квас, — сделанный из забродившего хлеба кисловатый освежающий напиток. Ещё одна будка с парфюмерией. Тысячи бутылок и бутылочек, прозрачных и цветных, всех размеров и форм предлагаются на продажу. Государство заваливает своих граждан хорошо пахнущими жидкостями. Пять рублей, десять рублей, двадцать рублей флакон. Никто не покупает. Иногда здесь вечерами играет военный оркестр, и тогда все на ногах.

Путаница

На следующий день после моего прибытия в Новосибирск я явился в сопровождении венгерского коллеги к месту работы. На боковой улице, то есть на разъезженной песчаной дороге, находилось пятиэтажное скучное здание, наполовину ещё незаконченное. По деревянной временной лестнице поднимаемся на второй этаж, где находится проектный отдел строительства сибирской железной дороги. Шеф отдела, 35-летний инженер, принимает меня по-дружески. Мой венгр, который приехал на три месяца раньше, но уже немного понимает и говорит по-русски, служит переводчиком. Сначала необходимо выполнить массу формальностей, выдаются анкета за анкетой, пишутся «бумажки» и суются мне в руки. Я получаю продуктовую книжку, по которой могу покупать в магазине, предназначенном для иностранцев.


Торгсин — всесоюзное объединение по торговле с иностранцами (Торговый синдикат). Создано в январе 1931-го, ликвидировано в январе 1936 года

Этот магазин находится на Красном проспекте. Перед входом стоит часовой с винтовкой с примкнутым штыком, так же как перед многими другими домами. Здесь я могу купить всё и ничего: обувь и одежду, но, к сожалению, только немногих определённых размеров, граммофон, но без пластинок и иголок, продукты по предназначенным для меня нормам, молоко и яйца — если они там случайно окажутся.

В одном углу лавки стоит шкаф с кубками и фарфором, как будто в тире. В центре помещения — круглый стол с красным плюшевым диваном и креслами, где всегда сидят два-три пьющих пиво специалиста. Над прилавком большой плакат с немецкой надписью: «Ленин живёт в сердцах каждого честного рабочего». Большие витрины частично завешены, частично декорированы красным материалом и цветными портретами Ленина и Сталина. Несмотря на скудость всего в этой лавке, мы всё-таки могли кое-как ею обходиться. Но по сравнению с русскими мы снабжались по-княжески. Наши русские коллеги не видели ничего обидного в том, что мы, иностранцы, снабжались лучше, чем они.

Напротив, благодаря нашим знаменитым продуктовым книжкам, мы приобретали слишком много друзей, которые рассчитывали вместе с нами пользоваться нашими рационами.

Белый хлеб, молоко, яйца, масло русские инженеры не получали вообще, а все прочие их продуктовые нормы были намного ниже норм для иностранцев. К тому же цены на продукты для наших русских коллег иногда в десять раз превышали то, что должны были платить мы, иностранцы. И даже если наши зарплаты были не намного выше, чем зарплаты русских, то продуктовые книжки делали нас привилегированным классом.


С конца 1928 года в городах СССР снова введена многозвенная карточная система — нормированное распределение по группам населения

Такими особыми привилегиями пользовались среди русских только высшие чиновники, высокие партийные функционеры, военные и, прежде всего, ГПУ, тайная государственная полиция. У этих тоже имелись свои закрытые магазины, где могли покупать только они и только по специальным книжкам.

Собственно «открытых», то есть доступных всем жителям, магазинов было очень мало, и то, что там можно было достать, было дорогим и плохим. Продукты продавались только в закрытых лавках и на свободном рынке, где цены были заведомо недоступными. Рабочие и служащие покупали тоже в закрытых лавках, поскольку все предприятия и управления имели свои продуктовые магазины.

Они значительно отличались друг от друга, так как одни тресты обеспечивали своих рабочих лучше, чем другие. Рабочие сибирского золотодобывающего треста и комбинатов тяжелой индустрии находились в наилучшем положении. Обеспечение инженеров и высших служащих тоже отличалось от обеспечения рабочих. При тех же ценах рабочие получали только самые необходимые продукты питания и в намного меньших количествах.

Особенно отчетливо разница в обеспечении продуктами проявлялась во время обеда. Почти все русские ели в столовых на предприятиях, поскольку только немногие семьи имели возможность готовить пищу дома, и к тому же самостоятельно приготовленный обед стоил гораздо дороже, чем готовая еда на работе.

В нашем управлении было три столовых. Одна предназначалась для рабочих и низших служащих. Еда этих людей была очень плохой и стоила 1,50 рубля при месячном заработке от 80 до 150 рублей.

Для среднего уровня, более высоких служащих и для инженеров с заработком от 200 до 500 рублей имелась ещё одна столовая, в которой первое блюдо стоило один рубль, второе — два рубля и простой десерт тоже один рубль.

В третью столовую нашего управления имели доступ высшие служащие, начиная с руководителей отделов, с заработком от 600 до 900 рублей и партийцы. Обед здесь был относительно хорошим и обильным, состоял из супа, мясного или рыбного блюда и десерта, но стоил только 2,50 рубля. В этой последней столовой, где столы были накрыты скатертями и прислуживали чисто одетые девушки, получил право есть и я. Большинство инженеров и техников нашего управления вообще не знали о существовании этого закрытого заведения. Зайти в эту столовую, как и в две других можно было только по предъявлении соответствующего удостоверения. Контроль был очень строгим.

Только один единственный доступный всем ресторан имелся в большом городе Новосибирске; государственный, так называемый «коммерческий», в котором обед стоил от 10 до 20 рублей. Здесь ели, как правило, только товарищи, которые какими-то тёмными путями зарабатывали много денег и находящиеся в командировках чиновники.


В 30-х годах среди ряда Новосибирских архитекторов была популярна идея строительства домов-коммун с обобществлённым бытом

В жилье тоже выражались классовые различия, однако в меньшей степени. Самыми роскошными жилищами Новосибирска были две современные трёхкомнатные квартиры, которые занимали генерал, командующий Сибирской армией, и шеф ГПУ. Отдельные двухкомнатные квартиры занимали только высшие чиновники и партийцы, так же как немногие женатые иностранные специалисты.

Русские инженеры, если они были женаты, имели одну комнату, с очень большой семьёй — две. Две или больше таких семьи делили между собой одну кухню. Неженатый не имел никакой возможности получить комнату для себя одного. Как живут мелкие служащие и рабочие, я не хочу описывать. Мне никто не поверит, если я скажу, что холостые рабочие живут по 20–30 человек в одной комнате в казармах или бараках, многие семьи делят одну комнату и тому подобное. Я это видел сам, и я видел, что иначе не могло быть; но я всегда поражался тому, с какой невероятной наглостью русская пропаганда работает за границей, и как ей удаётся пару новых посёлков в Москве и Ленинграде сравнить с берлинскими дачными колониями. В России пропаганда грохочет уже 15 лет так сильно и непрерывно, что товарищи действительно верят, будто по сравнению с немецкими рабочими они живут в раю.

Через десять дней после прибытия в Новосибирск я смог наконец въехать в собственное жильё. В новом пятиэтажном здании управления на Красном проспекте я получил комнату, три метра шириной и пять метров длиной. Высота была 4,50 метра. Штукатур (Polier) здесь явно не заметил одну мелочь, около двух квадратных метров. Половина здания ещё была не достроена и на моем этаже я стал один из первых жильцов. Из-за насекомых я был рад получить необжитую ещё комнату, — но только небо знает почему, буквально с первого же дня в ней были представлены не только клопы и тараканы (которые у нас известны под названием «русских», а здесь назывались «пруссаками»), но и блохи — в непредставимых количествах.

Моя комната вместе с 15 другими выходила в длинный коридор без окон. Свет, водопровод и клозет были ещё не готовы. Стены комнаты были побелены извёсткой, дверь и окно, в которых были щели в палец толщиной, покрашены серой краской. В комнате стояла узкая железная кровать, покрытая матрацем в три сантиметра толщиной, стол, стул, старый шкаф и умывальный столик с раковиной. Прошло шесть месяцев, прежде чем всё пришло в более или менее жилой вид: клозет, которым пользовались сорок человек и который всегда был невероятно грязен (у меня имелись специальные галоши для посещения этого помещения), водопровод в коридоре, который каждую неделю один день не работал, электрический свет, который функционировал всегда за исключением нескольких вечерних часов от 8 до 12 и т. д.

Когда я думал о Германии, то осознавал убожество моего жилья, но когда я оглядывался вокруг, а я делал это ежедневно, то казался себе в качестве одинокого человека с целой собственной комнатой просто князем.

По прошествии четырнадцати дней, когда наиболее насущные проблемы моего обеспечения квартирой и продуктами были урегулированы, я попытался со всей серьёзностью приступить к работе. Об этом никто до сих пор не позаботился, меня лишь попросили, исходя из моих собственных представлений, вникнуть в проект вокзала.

Переводчика не было, немного помочь мог только венгерский коллега, с которым мы вскоре близко подружились. Итак, через четырнадцать дней я обратился к своему шефу с просьбой о программе работы. Он пообещал мне её «немедленно» обеспечить и предложил приходить вечерами и работать с пяти до одиннадцати, поскольку днём в бюро нет свободного рабочего места.


Вокзал Новосибирск Главный был принят Государственной комиссией в эксплуатацию 25 января 1939 года

Я пришёл вечером, шефа не было. Я пришёл на следующий вечер, его опять не было. На третий вечер он появился, будто ничего не произошло, показал мне проект вокзала и попросил дать отзыв. Для того, чтобы говорить обо всём подробно, требовался умелый переводчик, а его не было. По моей настоятельной просьбе шеф пообещал переводчика на следующий вечер. Переводчик не пришёл назавтра, не пришёл на следующий день, он никогда не пришёл. Через три дня, которые я вынужден был бездельничать, снова появился мой шеф. На моё замечание, что мне нечего делать, он сказал только «nitschewo».

«Nitschewo» — замечательное словечко, которое одновременно может означать «хорошо», «плохо» и «ничего», — должно было в данный момент означать «ничего страшного».

В ответ на мои настойчивые просьбы, шеф снова пообещал осмысленную работу на следующий вечер — «завтра». Через два дня, в которые мой шеф не показывался, мне стало слишком скучно и я пошёл к начальнику отдела. Тот позвал шефа, они посовещались и предложили мне поработать над вокзальной площадью. Таким образом проблема была временно решена. Тем не менее я всё равно ничего не мог делать, поскольку не было исходных рабочих материалов. Через несколько дней, после долгого нажима, я получил необходимые чертежи с указанием расположения нового вокзала, но у меня не было никаких транспортных показателей: числа поездов, количества людей и автомобилей, данных о транспортных потоках из города до вокзала и т. п. Я просил и просил эти необходимые данные, мне обещали, но их не было, их никто не знал. В конце концов, когда уже прошло больше месяца с моего приезда, я начал работать и сочинил фантастический проект, только чтобы хоть что-то было на бумаге. Видя меня за работой, шеф стал приветливее, он только морщил лоб и пытался убраться с моего пути, когда я хотел что-нибудь спросить. Один русский инженер, видя это, принял во мне участие и всё время повторял:

— Чертите спокойно всё, что вы хотите, проект никак не сможет оказаться слишком грандиозным, а построено всё равно будет не то, что начерчено. Вы, немцы, всё время придумываете себе лишние заботы.

ВКонтакте
G+
OK
 
Новости партнёров
Комментарии

Редакция Сиб.фм призывает к конструктивной и взвешенной дискуссии по теме опубликованного материала. Недопустимы и удаляются комментарии, которые нарушают действующее законодательство, содержат призывы к агрессии, оскорбления любого характера, либо не относятся к теме публикации. Редакция не несёт ответственности за содержание комментариев.

публикации по теме
самое популярное
присоединяйтесь!