Лента новостей

Предложить новость

Шапочный разбор

Как художник едва не превратился в скорняка
Рубрика: искусство

22.02.2018 17:49

Главная фотография Антона Веселова. Остальные — Евгения Иванова

Летописец, соавтор и модель «Синих носов», председатель Новосибирского регионального отделения Союза фотохудожников России, секретарь Союза фотохудожников России Евгений Иванов рассказал гостям проекта «Люди как книги» об энергии заблуждений, о кепке по кругу и о чепчиках в небо. Специально для Сиб.фм Антон Веселов подначивал Иванова и записывал за ним.

В ранней юности, на катке стадиона «Спартак», у меня в голове всегда крутилась песня «Всё выше ступени, ни шагу назад, и от напряжения колени дрожат». Это не воспитанное чувство — что-то генетическое. Может, от дедушки-геолога, который в 1937 году погиб. Или от родителей уже: папа в Тульской области появился на свет рядом с Ясной поляной — это, конечно, повод для шуток в мою бородатую сторону.

Евгений Львович, как и его карточки, многолик, актёрствует по-балетному, затихает пейзажем, жжёт репортажем.

Родился в Новосибирске, рос в удивительном дворе — ведомственном. Сын директора завода и сын самого большого пьяницы — в одной компании. Мы все дружили.

Со временем одних отдали в музыкальную школу — потому что могли купить и было куда поставить пианино, — а будущему фотографу папа сказал: «Вот тебе клюшка (которую сам выточил), иди играй во дворе в хоккей». И Женя играл, выигрывал. Зимой — в хоккей, летом — в футбол или баскетбол.

Была, конечно, тяга к творчеству. Как и возможность заниматься в кружке художественного чтения жиркомбината, петь в школьном хоре, трубить в горн на пионерских съездах. Меня, кстати, всегда выбирали в совет дружины — за спортивные, правда, успехи.

Кто прошёл закалку спортом — того не сломишь!

Когда после восьмого класса все мальчишки начали пить и курить, я наоборот, занялся лыжными гонками. Только в лыжной секции понял, что значит тренер. Когда тебе не за кем тянуться, не выходит совершенствоваться. Нет цели, нет системы её достижения. И наоборот. Один мой приятель убеждал: дескать, хочешь развиваться — выбери самого здорового парня и дай ему в пятак. Получишь сразу всё: испытание, уважение, смирение и, в конце концов, вполне возможно, друга... С тренером почти так же, только менее травматично. Я наставника спрашиваю: «Почему вот тот парень неправильно катается?» А он отвечает: «Ты же у него выигрываешь? Тогда зачем на него смотришь — он для тебя уже вообще не существует». Негуманистический это, для многих некомфортный подход. Но действенный.

Обычно почему-то на учёбу в школе не распространяется...

Недавно хотел дневник найти — сыну показать. У меня итоговый балл школьный высокий — 4,5.

Мы с Анатолием Локтем в один год поступали в НЭТИ. На физтех брали одних отличников, как он, а я пошёл на факультет электронной техники.

Кстати, дневник вообще пустой оказался, начиная с марта месяца пятёрки и четвёрки чередовались с двойками, а расписание уроков наполовину рукой мамы заполнено. Я спрятал, чтобы сын не нашёл. А его мама сказала: «Вот, оказывается, как было, может и у нашего сына что-нибудь получится».

Спортсмены тогда ведь особенно ценились в институтах, чемпионов брали без конкурса?

Хедхантеры вузов, конечно, за мной бегали: я как раз в тот момент стал чемпионом первенства Вооружённых Сил СССР среди юношей по лыжным гонкам. Меня практически зачислили в военно-политическое училище, куда мечтали поступить одноклассники. Но я приступил к занятиям только через год спорта, в НЭТИ.

И друзья не смогли сбить с выбранной линии?

Наоборот, дворовая компания многое определила. Так, с тремя друзьями, и прошли по жизни. С одним вегетарианцем-поэтом-маргиналом, который сейчас в Нью-Йорке живёт, до сих пор можем по пять часов подряд по скайпу рассуждать о том, кто такие ангелы, а кто — дьявол. Как бог управляет человеком. Кто пишет стихи, а кто зарабатывает деньги и ходит в мэрию на заседания. Эта история тянется уже 35 лет. И ответов всё ещё не нашли.

Кто был заводилой?

Я из полной семьи: у меня родители, сестра, бабушка. Кстати, именно она в меня нравственные основы заложила, этические нормы. В церковь не ходила, но, когда я засыпал, видел, что она молится. А у моего друга папы не было. Ему приходилось — как Штольцу — самоутверждаться.

Классе в десятом он спросил меня: «А ты понимаешь, зачем ты живёшь?»
Я охренел.

Конечно, знал, что над этим вопросом некоторые люди бьются. Но вот чтобы его задали мне?! Человеку, который и так живёт, у которого не хватает ни на что времени! А, оказывается, надо ещё подумать…

Вот этот друг был для меня маяком. Это он привёл меня в спортивную секцию. А через год сказал, оценивая мои спортивные достижения: «Ты дурак! Что, всю жизнь будешь бегать? В спорте уже всё предрешено. А вот наука — исключение из правил, это круто!» И я сразу, бесповоротно решил поступать в НГУ на физику — после года спорта. Я книжек-то не брал в руки — 50 километров наматывал каждый день весь в соплях! Но ведь для того и нужна дружба, социализация, чтобы с невозможным справиться.

Ниже этажом жил друг-победитель олимпиад по физике. Поделился планами, получил ответ: «Вот тебе учебники, будем вместе готовиться». И стало получаться. Даже максимализм сработал. В анкете я не упомянул, что спортом занимаюсь. Или я учёный, или спортсмен! И хорошо сдал все экзамены, по сочинению только получил четвёрку — не хватило одного балла… И я легко поступил на ФЭТ в НЭТИ, год прозанимался наукой. А потом всё тот же товарищ мне сказал: «Я буду врачом (он учился в мединституте), ты будешь инженером. В этом ли смысл?» Ему мозги промывал институтский философ Гена Попов, дальше шло по цепочке.

«Надо заниматься искусством», — уверяли они меня друг через друга.

Каким ещё искусством! Конечно, я листал альбомы про Эрмитаж. И на факультативе нам рассказывали: «Вот тут лежит Даная. Белая несмятая постель символизирует непорочность. С эпохи Возрождения в греческой царевне видели прообраз Девы Марии». А я думал: «Вот бредятина — просто голая тётя лежит, и всё». Чисто эротический элемент видел. А приятель убедительно так продолжал: «Стихи писать у нас не получается, литература сейчас не в почёте, изобразительное искусство — это сложно, так что будем снимать кино». Тарковского и Феллини ведь смотрели! Тот, что сейчас в Нью-Йорке, взял на себя роль сценариста, «застрельщик» идеи выбрал должность режиссёра, а мне выпала доля оператора. И с 1976 года я бросил институт, чтобы стать классиком кино. Дома по этому поводу случилась трагедия.

Что-нибудь сняли?

Ходили в киностудию в Дом офицеров. Самообразовывались, не вылезали из библиотек, особенно из ГПНТБ СО РАН. Мы специально в 1977 году съездили на «Юморину» в Одессу. Запаслись плёнкой, снимали нетленку на 16-миллиметровую камеру «Киев». Это сейчас я понимаю, что наш режиссёр воспринимал кино как повод в тусовку — в «большую жизнь» — влезать. Чем хороша эта профессия — тебя везде с камерой пускают! Это универсальный пропуск от НИИ до дворца искусства. В один и тот же день ты можешь попасть и на стройку, и к мэру. Одним словом, киноматериала нет. На память остались подробные ежедневные фотосъёмки.

Армия отрезвила?

— Отец, служивший в Германии, надеялся, что армия сделает из меня человека. Я буду гладить джинсы и чистить кремом ботинки. Но… я попал служить в ПВО.

Как шутили, в полувоенную организацию. Отцовские идеи рухнули, когда я через два месяца приехал в Новосибирск на армейские соревнования по волейболу. А последние месяцы вообще значился массажистом командующего армии ПВО, мне светила карьера стать его адъютантом, получил даже направление в Иркутск в школу прапорщиков. Пришлось долго пудрить мозги… Но я всё же демобилизовался. И вернулся к ребятам — тогда они уже жили в общаге ВГИКа. Три следующих года мы базировались в Москве, ходили в главный киноинститут, на кинопремьеры и творческие встречи, например оператора «Сталкера» Александра Княженского. Но в 1982 году стало понятно, что кино мы не занимаемся. И не станем. Мы ищем жизненный драйв, избегая систему производства. Но я же спортсмен. Я не хочу просто так на лыжах кататься, я хочу быть чемпионом! Так что я вернулся в Новосибирск, потом с другой арт-тусовкой махнул в Ленинград. Жил год в Выборге. Закончил Ленинградское областное училище культуры. И даже собирался отправиться к эмигрировавшему другу в Америку, но вместо этого устроился в Новосибирский театр оперы и балета, где и служу 32-й сезон. Группа наша не распалась, но разъехалась.

Одна из первых персональных выставок Евгения Иванова двадцать лет назад прошла в НГОНБ. И гости её не все были знакомы с автором. Но слава шла впереди фотографа. И тут аудитория разделилась. Одни были уверены, что бессмысленно ждать хороших карточек от человека, который шьёт шапки. Другие, напротив, отстаивали точку зрения, что настоящий репортёр должен находиться в гуще социальных процессов. А я ещё тогда, рассматривая на фото Новосибирск в лужах, раздумывал: «Как это вышло, с шапками?»

Вспомните эти времена: самый конец 80-х — начало 90-х. Мне тогда было 30. Самый расцвет, драйв, движняк. Зарабатывал я тогда только фотографией. То есть в первую очередь свадьбами. Я могу долго об этом рассказывать: киногруппа меня приучила рефлексировать по любому поводу. Я вёл толстенные дневники, куда записывал свои впечатления, ещё со времен спортивных сборов. Я ведь системно работал. Почему спортсмены достигают высоких результатов? Потому что они привыкли жить по распорядку.

Не рассуждают в категориях «получится — не получится». Встал рано — обязан выдать
подвиг на лыжне.

Андрей Лашков (легендарный новосибирский фотограф — прим. Сиб.фм) называет меня раздолбаем, но внутри этого раздолбая прячется высокоструктурированная личность!

Я предполагаю, скорняжество — плод дружбы и нужды?

В перестройку я жил на зарплату. С ребёнком, у тёщи. Всё казалось, временно, а получилось десять лет в двухкомнатной квартире с двумя детьми, тёщей и тестем. Неизгладимый жизненный опыт… Тогда в кругу моих друзей оказался выдающийся балетный танцовщик Серёжа Владимиров. Из многодетной семьи, трудяга, как и я. Он потрясающе шил — носить-то было нечего. Зарплаты меленькие в театре, вон он и варганил кожаные куртки из боксёрских перчаток: из 16 перчаток получалась фирменная «косуха». А мне нужна была кожаная кепка. Я попросил — он согласился. Только, говорит, надо обрезки прихватить ниткой — на отрез кожи ведь денег нет. У тёщи была Подольская швейная машинка. И я без труда обметал обрезки. Прихожу, показываю — нормально, говорит: «Теперь выкройку сделай. Как должна выглядеть кепка, представляешь?» Конечно, вот такую же, как эта полотняная рижская хочу! «Ну вот, распори, прогладь и сделай всё точно так же». Приношу — устраивает, да и осталось-то сшить тут и тут. Одним словом, смастерил свою первую кепку целиком сам, но под контролем мэтра.

И вот прихожу в джаз-кафе — тогда с музыкантами дружил, не зря одна из первых выставок называлась «Мир музыки» — в этой кепке. А Володя Тимофеев (новосибирский тенор-саксофонист — прим. Сиб.фм) просит: «Дай я в ней на сцене поиграю!» И тогда я понял, что сделал крутую вещь!

Жалко на каждый день тратить дефицитную вещь!

— Я в ней проходил ровно неделю — до воскресной барахолки. И думаю: она же стоит рублей 70, а у меня зарплата 110. Не вспомнить ли старые добрые времена? Поехал и продал.

Через неделю сшил ещё одну. И так пошло-поехало. Сентябрь-октябрь… Наступила зима. И я думаю: «Жалко, с кепками пролетаю!» Хотя... сделал подклад, пришил меховую хреновину сверху — получилась меховая кепка с ушами, как раз для Сибири. И вот буквально вчера я встретил человека в моей кепке, сшитой в конце 80-х. Потому что шил основательно, с гарантией.

Хорошо трудишься — приходит успех. Я испытал это чувство, когда выходишь на улицу с тысячей долларов в кармане — на всякий случай. Трудно представить, но за один швейный сезон я мог купить себе однокомнатную квартиру. Правда, какой ценой! Встаёшь в восемь утра, делаешь зарядку, садишься за швейную машинку и работаешь до полуночи. Никакого отвлечения — ни фильмов тебе, ни книг. Зато за рекордный «шапочный» день я зарабатывал полугодовую зарплату фотографа в театре.

Потом уже мои головные уборы в ГУМ на Красную площадь попали. Один хороший музыкант, который сейчас при большой административной должности, мои шапки возил в Норильск, сам зарабатывал и со мной щедро расплачивался. Причём я не пошёл по пути Серёжи Владимирова — не стал открывать цеха. У меня, конечно, были нанятые работники, но я каждую шапку собирал собственноручно, только элементы мне готовили. На основе козырька расписывался и ставил дату. Так что можно и сейчас распороть, восстановить хронологию.

Прозанимался этим бизнесом я десять лет. Закончилось всё так же внезапно, как и началось. Пришёл мой папа и говорит: две квартиры купил, дачу купил, фототехнику Nikon купил, жить можно как сыр в масле — шей и шей.

И у меня как отрезало. На следующий день не мог сесть за машинку. Я же вроде как художник,
а про меня как про шапочника?!

Ещё один важный пункт этого путешествия — «Убежище вне времени», благодаря которому появился проект «Синие носы». Этот «шутливый цикл, баловство в бомбоубежище» не просто дало миру гэги про Мизина, но и фактически заместило собой всё сибирское искусство в глазах иностранцев. Теперь мало кто что-то знает о нас за пределами этой творческой группы. Понимали ли вы там, под землёй, что это триумф, работа на всю жизнь?

Помнишь, я говорил, что мне всегда хотелось найти самого крутого и с ним начать взаимодействовать. Поучиться у него, а потом попытаться переплюнуть. И вот благодаря Константину Скотникову и его жене Люсе я познакомился с Вячеславом Мизиным. Вернее, сначала Людмила попросила помочь мужу. Дескать, он будет скобки в губы забивать — это надо сфотографировать (проект 2000 года «Все художники любят молчать» — прим. Сиб.фм). Потом слайды работ новосибирских художников: Сергея Шишкова, Владимира Мартынова и многих других, прекрасных. С Натальей Толпекиной (художница, сейчас живёт в Великобритании — прим. Сиб.фм) сотрудничали. Я для неё снимал Владимира Миллера (новосибирский чиновник в сфере культуры — прим. Сиб.фм) или Вольдемара Басалаева (экс-нефтяной король — прим. Сиб.фм), а она потом по этим портретам рисовала картины. Мне это было лестно.

И вот где-то через полгода Костя сказал, что должен меня отдать на растерзание одному арт-монстру. И мы встретились с Мизиным.

Кстати, такого учтивого и воспитанного человека в жизни я встречал редко. И мы начали сотрудничать. Потом появился Дима Булныгин, Максим Зонов... Современное искусство я тогда не понимал. Зачем забивать степлером скобы в губы? Говорил ведь: «Костя, никто не видит, сделаем в фотошопе!»

Приходит Слава с тарелкой червей и в неё лицом бух! «Сфотографируй, чтобы всё это на мне было, одни мои одухотворённые глаза видны».

Я и сейчас многого не понимаю — спрашиваю. Но то, что я услышал в ответ — не значит, что я это понял. Надо попробовать сделать подобное самому.

И всё же, когда вы встретились все вместе, химия сработала, проект выгорел!

Вот какая мысль меня посещает. Процентов 70 горожан берут в руки фотоаппарат. 30 % снимают много. А 10 % занимаются более-менее профессионально. И если мои работы выделяются на этом богатом фоне, запоминаются, говорят от лица поколения или творческой группы — значит, во мне есть сила. Это я ещё со времён шапок понял.

Если ты можешь — хоть чем занимаясь — добиваться результатов, выделяющих твой труд из общей массы, — ты силён.

Получается разрыв, огромный динамический диапазон от «Мой друг уличный музыкант» до «Анатомии балета», от портретов до репортажей. Так можно сказать и о самом фотографе Иванове с твоими-то способностям к внезапному преображению. Везде ты — настоящий?

Любой психиатр скажет, что личностей в каждом из нас живёт много. Я вот, скажем, с губернатором на встрече не матерюсь. А с тобой могу себе позволить. О творчестве. Тут как раз как в жизни.

Приведём банальный, но понятный жизненный пример. Захотелось с утра пельменей — пошёл и съел. А назавтра — торт. Или водки. Но как можно каждый день есть одни пельмени? Как художники умудряются держать одинаковую рамку — только Николаю Бахареву или Сергею Максимишину известно. Тут, конечно, легко стать заложником своего метода. И простительно это, только если ты первый, если это твой индивидуальный метод. Если повторяешь — максимум учебное задание. Я всё сомневался с «Анатомией балета», спрашивал у Кости (Ощепкова, новосибирского фотографа — прим. Сиб.фм), видел ли он что-то подобное? И вот только в прошлом году успокоился: Коля Бахарев сказал про моих «чёрных» ветеранов (Серия "Опасность забвения: помните их в лицо" — прим. автора), что у Иванова наконец-то точно появилась ни на кого не похожая серия. И тема, и эстетическое решение, и концепт — всё впервые. Мне это приятно.

А у Иванова сила — в бороде! Куда косички заплетены, туда и жизнь сворачивает!

Лет тридцать назад мне расхотелось бриться. Может, выпендриться хотелось. А я ведь маньяк. Если я хочу стать чемпионом первенства Вооружённых Сил — ничего вокруг не вижу, лезу на гору из последних сил. А мой тренер ещё и кричит сзади: «А быстрее, Женя, можно?!» И в зале орут. У меня есть серия «Радость спорта», вся такая разноцветная. «Откуда такое странное решение?» — спрашивает у меня как-то Анастасия Руденко (молодой талантливый фотограф — прим. Сиб.фм). А я ей ответил, что в этой серии транслируется мировосприятие спортсмена-марафонца, который пробежал 42 километра, а впереди осталось 195 метров. У него круги перед глазами плывут, всё размыто...

Так вот, стал я отращивать бороду. Но не просто так. Решил — чтобы сравнялась с волосами.

И много лет просыпался среди ночи от жуткого сна, что борода с волосами вровень, я её состриг.
Только не сфотографировал.

В реальности 90-х годов трудно приходилось. Смотрели, пальцем показывали, дёрнуть норовили. А ты идёшь такой и не реагируешь. Это я отрабатывал в себе миссию художника, который по сути юродивый. Иногда он тупо забивает себе скобки или выращивает бороду. И долгие годы — как я — ищет повод, чтобы побриться.

А с косичкой всё просто. Борода топорщилась в разные стороны — я её не подстригал. Мама — когда была жива — всё говорила:

«Ну побрейся, ты же нормальный молодой человек. Жена, конечно, есть, но мало ли чего!»

А потом передумала: «Я прочитала, почему волосы не стригут служители культов — потому что это улучшает связь с космосом, упрочняет у художника связь с новыми смыслами. И ты получаешь?» А я отвечаю: «Я же физику изучал. Вот если бы рядом два „приёмника“ поставить, у одного „антенну“ выбросить и оба послушать — тогда бы это был эксперимент, можно было бы судить о возможности бороды». А где-то в 2003 году дизайнер Стеша Волкова заплела мне косичку — чтобы «антенна» не топорщилась. И так я ходил до визита в Пермь в 2012-м на «Культурный альянс». Там я встретил известного художника с заплетённой в длинную косичку бородой. Пошёл в гостиницу и заплёл две.

Комментарии

Лента новостей

Статьи по теме

Image
вчера 08:30

Премьера «Первого»: время ожидания истекло

«Первый теа...

Image
26.10.2018

К 100-летию ВЛКСМ: вредные привычки комсомола

Пили и кур...

Image
18.10.2018

Первое правило блогерского клуба: как стать звездой Instagram

О чём писать и где искать контент — советы популярного блогера для тех, кто только мечтает пок...

Популярное

Image

Дейнерис из Сибири весит 39 килограммов

Image

Байкал уйдёт к иностранцам: жители Бурятии требуют вернуть регион...

Image

Новогодние цены на Лободу и Киркорова назвали журналисты

Image

Популярный представительский автомобиль стоит в Новосибирске мень...

Image

Хоккеиста признали виновным в расстреле полицейских в Новосибирск...

Image

Супружеская пара погибла в аварии на трассе в Новосибирской облас...

Image

Упавший с Димитровского моста пенсионер погиб в ледяной воде

Image

Двух обкуренных зэков нашли в новосибирской колонии для террорист...

Image

Красноярских следователей обеспокоила аварийная посадка «Боинга»

Image

Поездка на снегоходе обернулась сибиряку гибелью на дне озера

Image

Задолжавшего десятки миллионов рублей бизнесмена объявляют банкро...

Image

Поездка за границу обошлась сибиряку почти в три миллиона рублей

Image

Китай арендует 150 тысяч гектаров сибирской земли